В.Г. Хандорин (64vlad) wrote,
В.Г. Хандорин
64vlad

Categories:

Сильный рассказ

Александр Михайлович Соловьёв. Из кн. А. Смирнова «Заговор недорезанных» http://magazines.russ.ru/zerkalo/2006/27/sm08.html Это выдержки из воспоминаний одного художника (какие-то моменты подозревали в недостоверности, в частности сюжет с Иогансоном). Многоточия ставить не стал для краткости. И таких людей в СССР было и уцелело немало...

"У него была огромная двухметровая атлетическая фигура, серые глаза навыкате, чуть курносый нос и что-то бульдожье в лице. У Соловьёва в Казани был брат, они оба закончили юридический факультет тамошнего университета. В четырнадцатом Соловьёва призвали в армию в Казани, хорошо обучили на офицера, и тут их всех накрыла революция и гражданская война. Я этого, ныне давно умершего человека любил и люблю по сей день, хотя мне доподлинно известно, что он был отпетой кровавой сволочью и лично непорядочным человеком, многих сознательно подведшим под расстрел, хотя мог этого и не делать.

Моё чувство к нему довольно сложно. Главное, чему он меня научил, – считать всех убеждённых и системных людей мразью и сволочью, а советскую власть – бандформированием. Всё остальное вторично – и вечный запах его дорогих папирос, водки, хорошего одеколона, и ощущение себя в России хозяином наших пространств.

Соловьёв и его брат были призваны в армию КОМУЧа и воевали с красными. Брата убили, а Соловьёв выжил и перешёл к Колчаку. Соловьёв рассказывал, как красные, уходя, расстреливали пленных офицеров, сидевших в подвале, среди которых был он сам. Выводили во двор и убивали, а потом бросили в окно подвала гранату, которую Соловьёв поймал на лету и вышвырнул обратно. Товарища Соловьёва по университету расстреляли (незадолго перед расстрелом тот отдал ему свои золотые часы и сказал: “Прощай, Саша! Если выживешь, убивай их, как крыс!”). Вспоминал он и о том, как в салон-вагоне Колчака писал с натуры портрет [главно]командующего (этот портрет потом копировали для колчаковских учреждений) и давал уроки живописи сожительнице Колчака Тимирёвой, о которой отзывался как об очень скромной и достойной даме, игравшей для него после сеансов его любимые мелодии Шуберта.

Вместе с Соловьёвым писал портрет Колчака белый офицер Борис Владимирович Иогансон. Иогансон стал потом академиком, президентом Академии художеств и написал Соловьёва со спины в известной картине “Допрос коммунистов”. Допрашивали красных Иогансон и Соловьёв вместе.

В Омске, колчаковской столице, в кафешантане танцевал и пел женский хор, и среди певичек была некая Нина Константиновна, пухленькая, хорошенькая, изящная брюнетка с примесью армянской крови. Они с Соловьёвым искренне полюбили друг друга и повенчались. Нина Константиновна рассказывала мне, что все колчаковские офицеры, посещавшие их кафешантан, вели себя пристойно, а вот приехавшие в Омск американцы, подвыпив, бросали в актрис апельсинами.

Соловьёв служил у Колчака до самого конца, вместе с остатками его армии отступал в Бурятию и Монголию, но в Китай решил не уходить. Когда белая эпопея в Сибири завершилась, Соловьёв достал липовые документы, отпустил бороду и решил пробираться в большевистскую Россию. Как коренному волжанину, ему было скучно за границей, он не захотел мыкаться у чужих господ.

Объявившись в красной Москве, Соловьёв подвизался вначале вышибалой в трактирах и пивных, вошёл в бандитские сообщества, грабил и избивал нэпманов. Его стали бояться – лапа у него была огромная, кулаки железные, удар – ужасающий. Боксу и борьбе он научился в Казани, где любил во время зимних кулачных боёв сокрушать целые татарские ватаги, не задумываясь калеча людей. Становиться бандитом Соловьёв не хотел, он вообще глубоко презирал уголовников и поучал меня в юности: “Лёшенька, приличных людей здесь почти не осталось, одна шпана снизу доверху”.

В Соловьёве всё вообще было подлинно: и дворянство, и Казанский университет, и Петербургская академия художеств, и служба у Колчака. Был у него и общественный темперамент, и умение работать с художественной молодёжью. Это был потенциально крупный человек, но весь вымазавшийся в человеческой крови – за ним были сотни и сотни трупов: и те, кого он покосил из пулемётов, зарубил и заколол в боях, и те, кого он предал в красной Москве, донося и подводя под расстрел.

В Москве вместе с Соловьёвым оказался и Борис Иогансон, тщедушный швед, ставший маркёром в бильярдной и подносивший им водку и пиво. Он, по-видимому, тоже был завербован чекистами. Расставшись с уголовниками, Соловьёв начал рисовать портреты прохожих на московских бульварах. Там-то его и отловили чекисты – в основном из-за знания языков (Соловьёв порой увлекался и начинал говорить с образованными клиентами на немецком и французском). И, очевидно, перед ним встала альтернатива: или встать к стенке, или стучать на Лубянку на всех и вся. Короче говоря, они простили Соловьёву его белогвардейское прошлое, выпустили в большевистскую Москву, дали паспорт с его же фамилией и комнатёнку в бывшем борделе на Трубной площади, разрешили выписать из Омска жену-актрису. И стали они на пару стучать. Страшная судьба, но Соловьёв хотел жить.

Глаза у Нины Константиновны были южные, горячие, цепкие, жестокие, как у хищницы, и она зорко следила за тем, чтобы её Саша не спился и не умер от водки, а заодно постоянно гладила его рубашки и костюмы. Он у неё был холёный, как английский лорд.

До глубокой старости он был способен так страшно ударить человека сверху по голове, что тот падал замертво и лежал без сознания минимум полчаса. Этому удару его научили в Казани лавочники в кулачных боях.

В кабаках и пивных Соловьёв перезнакомился с другими бывшими белогвардейцами, ставшими доносчиками, и они создали своего рода союз, договорившись доносить только на убеждённых красных, кавказцев и евреев, которых они люто ненавидели как своих бывших врагов на полях сражений.

Писать светло, как Иогансон, Соловьёв не умел, он всё несколько темнил под стариков, а вот “Допрос коммунистов” и “На старом уральском заводе” Соловьёв по старой колчаковской службе и дружбе сколотил Иогансону, умело прорисовав фигуры. Рисовать фигуры Борис Владимирович фактически не умел. Иогансон по-своему отблагодарил Соловьёва, выхлопотав ему мастерскую на Масловке, где тот и жил, не имея квартиры и передав комнатёнку на Трубной своему товарищу.

Но Соловьёв напакостил и на Масловке, отправив на расстрел нескольких убеждённых коммунистов. Все советские художники его люто ненавидели и, шипя, называли белогвардейцем – это было тогда высшее ругательство и оскорбление. Сортир на Масловке был общий, и Соловьёв туда ходить не мог: когда он закрывался в кабинке, художники обливали его из банки мочой. Кухня тоже была общей, но готовить там Нина Константиновна тоже не могла: жёны художников подбрасывали им в суп дохлых мышей и толчёное стекло. Соловьёвы готовили пищу в мастерской на керосинке и там же приспособили рундук с сиденьем для отправления естественных надобностей.

Когда Соловьёв проходил по масловскому коридору, его поначалу тоже норовили облить какими-нибудь помоями, но он быстро отучил соседей делать это своим особым ударом по макушке. А одного художника, писавшего исключительно доярок, он, предварительно выбив дверь его мастерской, швырнул так, что тот пролетел до наружной стены, сокрушая мольберты и холсты, и так приложился об стену, что неделю отлёживался после удара, слегка почернев.

Со временем этот террор прекратился, но когда Соловьёв проходил тяжёлым шагом по коридору, двери многих мастерских приоткрывались и оттуда раздавалось шипение: “Предатель, белогвардеец!”. А возьми Деникин Москву или перевали Колчак через Волгу, всё было бы по-другому и был бы Соловьёв героем.

Живя в маленьком номере борделя на Трубной, Соловьёв вначале работал в “Гудке”, рисовал портреты всяких передовиков. Потом стал преподавать в студиях и учительских институтах. И в этом занятии он себя и нашёл. В одном из таких учебных заведений он познакомился с моим тогда ещё молодым папашей, полюбил его и всячески опекал. Узнав, что он женат на дочери казачьего генерала Абрамова, он полюбил всю нашу семью, целовал моей старухе-бабке ручку и стал учить меня, несмышлёныша, уму-разуму.

Он внутренне не разоружился, никому ничего не простил, хотя и служил красным, и поэтому был опасен во всех смыслах – физически, политически и морально. Затруби трубы – и он тут же выступил бы в поход против красного Кремля, они его духовно не сломали, а всячески осволочили. Он всегда, не говоря прямо, давал понять своим ученикам и близким людям, что власть советская – чисто воровская и бандитская по своей сути. Меня один раз Соловьёв сильно стыдил за то, что я посмел назвать Николая I Николаем Палкиным: мол, как я посмел так отозваться о священной особе государя Николая Павловича?

По-видимому, Соловьёв был лубянским ангелом-хранителем нашей семьи. Он говорил моим отцу и матери: “Пока я жив, вас не арестуют”. Соловьёв успешно спаивал моего папашу, заманивая его в "Савой", где у него был столик и знакомый официант. Даже в деревнях Соловьёв ходил в бабочке и подтяжках, которых крестьяне до этого ни на ком не видели. Весил он в старости не менее 150 килограмм, но с дамами был очень подвижен и даже мог потанцевать при случае. Днём он, самозабвенно пыхтя, писал этюды, а по вечерам, которые он любил проводить при свечах, воткнутых в бутылки, рассказывал мне о войне в Сибири и на Волге. У него было несомненное раздвоение личности и алкогольный психоз, и утром он мог не помнить, что говорил вечером. Белую контрразведку он не любил и предпочитал пленных красных убивать сразу, не мучая.

Особой разницы между большевизмом и национал-социализмом он не видел, считая и тех, и других красной чумой и шпаной.

Это всё были последние люди старой России, вросшие в сталинский рейх. Сталин ведь тоже человек ещё царского извода и целые дни читал, собрав огромные библиотеки из конфискованных НКВД книг. К концу жизни Сталин был довольно образованным человеком и всего достиг самообразованием.

Во время войны Соловьёв оживился, ездил от Политупра на фронт рисовать и очень гордился тем, что однажды заколол штыком и разбил головы двум немецким мотоциклистам, прорвавшимся прямо к его складному мольберту. “Гунны, абсолютные гунны!” – восклицал он за рюмкой и рыбкой.

Когда Соловьёв писал свои этюды, на которых любил изображать дальние костры и туманы над Волгой, он становился истинно русским художником и забывал о своей страшной судьбе доносчика и о кровавой, как человеческий фарш, гражданской войне.

За боевые дела Соловьёв был награждён двумя медалями: американской и английской, но он мало ими гордился, злясь на бывших союзников за пассивность. В довоенные годы, узнав, что Тимирёва живет в Подмосковье, он стал постоянно ездить к ней, возить продукты и деньги, обучал рисованию её сына от первого брака (он потом стал художником, но его арестовали и расстреляли). Куда-то выслали потом и саму её, и её след потерялся. Соловьёва на неё не навело ЧК, они случайно встретились в Третьяковке, и Тимирёва тихо, удивлённо спросила его: “Это вы, Александр Михайлович?” Так встречаются на том свете.

Умер Соловьёв глубоким стариком, все его ранние ученики о нём напрочь забыли, и его очень пожилая вдова Нина Константиновна мне позвонила и попросила отобрать для выставки его работы и надписать сзади фамилию, год и название. Что я и сделал. Многие пейзажи я помнил. Нина Константиновна подарила мне связку его кистей, предложила графинчик водки и закуску, и мы помянули Соловьёва. Сама она почти не пила и говорила, что если бы не она, Александр Михайлович спился бы и умер под забором. И ещё она рассказала, что он часто во сне, не просыпаясь, плакал, как ребёнок, и она его будила, и он, просыпаясь, говорил: “Я не хотел, не хотел, Нина!”. Вспоминала она и их омский кафешантан и как английские и французские офицеры уговаривали их бросить Россию, уехать в Париж или Лондон.

От этюда Соловьёва на память я отказался – мне было бы тяжело видеть его у себя на стене".
Tags: Белое движение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments